Неточные совпадения
Весь длинный трудовой день не оставил в них другого следа, кроме веселости. Перед утреннею зарей всё затихло. Слышались только ночные звуки неумолкаемых в болоте лягушек и лошадей, фыркавших по лугу в поднявшемся пред
утром тумане.
Очнувшись, Левин встал с копны и, оглядев звезды, понял, что прошла ночь.
Утром поздно уже, переспав два раза срок, путешественник вдруг освобождает с трудом голову из-под спуда подушек, вскакивает, с прической а l’imbecile [как у помешанного — фр.], и дико озирается по сторонам, думая: «Что это за деревья, откуда они взялись и зачем он сам тут?»
Очнувшись, шарит около себя, ища картуза, и видит, что в него вместо головы угодила нога, или ощупывает его под собой, а иногда и вовсе не находит.
До
утра юная княжна
Лежала, тягостным забвеньем,
Как будто страшным сновиденьем,
Объята — наконец она
Очнулась, пламенным волненьем
И смутным ужасом полна...
Один раз, рано
утром, я проснулся или
очнулся, и не узнаю, где я.
Но
очнулся я хорошо уже только рано
утром.
К
утру Инсаров
очнулся на несколько минут, узнал Берсенева, спросил: «Я, кажется, нездоров?» — посмотрел вокруг себя с тупым и вялым недоумением трудно-больного и опять забылся.
Улегшись, я закрыл глаза, скоро опять открыв их. При этом моем состоянии сон был прекрасной, но наивной выдумкой. Я лежал так долго, еще раз обдумывая события вечера, а также объяснение с Гезом завтра
утром, которое считал неизбежным. Я стал наконец надеяться, что, когда Гез
очнется — если только он сможет
очнуться, — я сумею заставить его искупить дикую выходку, в которой он едва ли не раскаивается уже теперь. Увы, я мало знал этого человека!
Смекнул Пахомыч, к чему делу клонится. Его кипятком ошпарило. Всю ночь не спал, голова огнем горела, по
утру лишь из какого-то забытья
очнулся.
Она не помнила, сколько времени провела она в таком положении и как наконец добралась из классной на свою постель в девичьей. Спала она или не спала, она тоже не знала, но
очнулась уже ранним
утром, одетая, в своей постели.
Он проиграл коляску, дрожки,
Трех лошадей, два хомута,
Всю мебель, женины сережки,
Короче — всё, всё дочиста.
Отчаянья и злости полный,
Сидел он бледный и безмолвный.
Уж было заполночь. Треща
Одна погасла уж свеча.
Свет
утра синевато-бледный
Вдоль по туманным небесам
Скользил. Уж многим игрокам
Сон прогулять казалось вредно,
Как вдруг,
очнувшись, казначей
Вниманья просит у гостей.
Теперь, воротясь, я приметил в конце казармы, на нарах в углу, бесчувственного уже Газина почти без признаков жизни; он лежал прикрытый тулупом, и его все обходили молча: хоть и твердо надеялись, что завтра к
утру очнется, «но с таких побоев, не ровен час, пожалуй, что и помрет человек».
Время тянулось ужасно долго. Ольга Ивановна лежала одетая в не убранной с
утра постели и дремала. Ей чудилось, что вся квартира от полу до потолка занята громадным куском железа и что стоит только вынести вон железо, как всем станет весело и легко.
Очнувшись, она вспомнила, что это не железо, а болезнь Дымова.
Я
очнулся ранним и свежим зимним
утром. Тит сидел у стола и что-то читал. Я долго смотрел на него, на его лицо, склоненное на руки, внимательное, доброе и умное. С таким выражением Тит никогда не читал записки. Так он читал только письма сестры и матери. Все лицо его светилось тогда каким-то внутренним светом. Потом он поднял глаза на меня. В них был тот же свет.
Я думаю, что было около семи часов
утра, когда я
очнулся; солнце светило в комнату.
У нас есть, прежде всего, целая армия чиновников, которые с
утра до вечера скребут перьями, посылают в пространство всякого рода отношения и донесения и вообще не разгибают спины, — очевидно, им отдых нужен, хотя бы для того, чтобы
очнуться от тех «милостивых государей», с которыми они девять месяцев сряду без устали ведут отписку и переписку.
Было без малого восемь часов
утра, когда титулярный советник Яков Петрович Голядкин
очнулся после долгого сна, зевнул, потянулся и открыл, наконец, совершенно глаза свои.
Пробило наконец шесть часов
утра. Вельчанинов
очнулся, оделся и пошел к Павлу Павловичу. Отпирая двери, он не мог понять: для чего он запирал Павла Павловича и зачем не выпустил его тогда же из дому? К удивлению его, арестант был уже совсем одет; вероятно, нашел как-нибудь случай распутаться. Он сидел в креслах, но тотчас же встал, как вошел Вельчанинов. Шляпа была уже у него в руках. Тревожный взгляд его, как бы спеша, проговорил...
Русаков (вбегая). Где? Что? Господи! (Всплеснув руками.) Побелела как снег, хоть в гроб клади!.. Дунюшка! (Берет за руку.) Дунюшка! (Смотрит на нее.) Вот и мать такая же лежала в гробу — вот две капли воды. (
Утирает слезы.) Господи! не попусти! Дуня! (С ужасом.)
Очнется ли она,
очнется ль?.. Нет! Ужли ж я ее убил?.. (Стоит подле в оцепенении.)
Когда Ольга Михайловна в другой раз
очнулась от боли, то уж не рыдала и не металась, а только стонала. От стонов она не могла удержаться даже в те промежутки, когда не было боли. Свечи еще горели, но уже сквозь шторы пробивался утренний свет. Было, вероятно, около пяти часов
утра. В спальне за круглым столиком сидела какая-то незнакомая женщина в белом фартуке и с очень скромною физиономией. По выражению ее фигуры видно было, что она давно уже сидит. Ольга Михайловна догадалась, что это акушерка.
И когда Сердюков
очнулся, то ему показалось, что он не спал, а только думал упорно и беспорядочно об этих вещах. На дворе уже начиналось
утро. В тумане по-прежнему нельзя было ничего разобрать, но он был уже белого, молочного цвета и медленно колебался, как тяжелая, готовая подняться занавесь.
Утром я сидел за книгою. Потом перестал читать и задумался — без мыслей в голове, как всегда, когда задумаешься. За стеною у хозяйки торопливо пробили часы… Сколько? Я
очнулся, часы кончили бить. Было досадно — не успел сосчитать, а своих часов нет.
Когда Пьер совсем
очнулся на другое
утро, в избе уже никого не было. Стекла дребезжали в маленьких окнах. Берейтор стоял, расталкивая его.